|
До недавнего времени часы Rolex в моей жизни занимали примерно такое же
место, какое часы с кукушкой занимают в жизни обитателей орбитальной станции МКС.
Иначе говоря, никакое. Однако знакомство с одним приятным разводчиком ролексов
подарило мне новые знания и существенную встряску всему организму.
Ролексов у этого милого человека оказалось до фига. Каждый вечер он знакомил
меня с новым представителем из своей коллекции, глядя за ходом его стрелок с той
гордостью, с какой заслуженные отцы внимают выступлению своего чада на детском
утреннике. Нежность его взглядов, которыми он сопровождал очередные часики,
поначалу меня сильно удивляла, однако позже я поняла, что это характерно для данной
болезни.
За время, проведенное в гостях, я поняла, что часы для ролексоманов – это некая
альтернатива воздуху. Поэтому очень удивилась, когда в конце моего отдыха ролексовод
попросил меня взять с собой одного из его питомцев и продать в своем городе. Однако я
согласилась. В тот момент я как-то не очень сильно задумывалась о том, что подписалась
на контрабанду, а также о том, что израильские таможенники славятся своей
дотошностью и проницательностью.
Все это пришло мне в голову, когда я паковала чемодан. Драгоценные часы,
несчетное количество раз разцелованные и щедро политые слезами своего хозяина, я
решила везти в чемодане, потому что на моей не слишком толстой руке часы смотрелись
примерно так же, как если бы я прикрутила к запястью будильник.
И вот я стою в очереди на контроль. Вокруг снуют таможенные юноши и девушки
с милыми улыбками, но с таким выражением глаз, что хочется сразу раздеться догола и
рассказать о себе всю правду. Один из таких милых парнишек подошел ко мне и на очень
хорошем русском языке поинтересовался, где я была, какого черта тут делала, а также,
что я везу с собой, кроме личных вещей. Я набрала воздуха в грудь и постаралась
применить все известные мне правила при общении с детектором лжи, глядя с предельно
доступной мне честностью во взоре. Видимо, этого добра Бог отпустил мне совсем
немного, потому что мне сурово велели проследовать на пункт обыска или как еще он там
называется (со страху забыла).
На ватных со страху ногах я направилась к прекрасному с виду Торквемаде,
который ждал меня, едва заметно ухмыляясь и постукивая палкообразным приборчиком
по руке. И когда он заговорил, я поняла, что пропала совсем. Дело в том, что он не
говорил по-русски. А мой английский был такого качества, что когда я спрашивала на нем
что-нибудь у людей на улицах Израиля, они морщились так отчаянно, словно во все их
зубы одновременно впились древние бормашинки, и переспрашивали по-русски: «Что ты
говоришь, деточка?».
Таможенник провел своей палкой вдоль моего чемодана и спросил у меня что-то на
так смутно знакомом мне английском. Ему пришлось повторить пять раз, прежде чем я
вычленила из потока неизвестных мне звуков слово «Мад», которое мой внутренний
частично заблокированный ужасом англо-русский словарь распознал как «грязь». Жить
стало легче, - я поняла, что он спрашивает, не везу ли я домой грязи. А я ее конечно же
везу – какая русская девушка не везет из Израиля грязи, ведь в России ее, как известно,
нету. Поэтому я радостно закивала головой, уверенная, что после этого пытка закончится.
Ха! Дальше последовал еще один вопрос, который я опознала как «Где вы ее покупали?»
и еще один, в котором присутствовало знакомое мне слово «сколько». А так как у нас, у
девушек, за вопросом «Ой, а где ты покупала эту прелесть?» следует вопрос «А за
сколько?», то я сразу сообразила, что он может иметь в виду. И радостно показала 2
пальца, символизирующие 2 шекеля.
В его глазах лязгнули решетки, и я явственно почувствовала, как смыкаются
наручники на моих запястьях. Не сводя с меня испепеляющего взгляда, он принялся
медленно расстегивать мой чемодан, и я наконец поняла, как чувствуют себя люди,
у которых по кусочку отрезают части организма.
Открыв чемодан, он принялся в нем копаться. Летят в стороны мои топики и
юбочки, все ближе к его рукам становятся часы, и все бледнее становлюсь я. И вот
пакетик с часами сжат в его лапах, а я сама продумываю предпоследний пункт своего
завещания. Я устало смотрю на него, готовая признаться во всем, но что это? Он вдруг
отшвыривает часы в сторонку и хватается за мешок с пакетиками этой несчастной грязи.
Пересчитывает их и негодующе говорит что-то вроде «Я же говорил, что их не два, а
четыре!». И смотрит на меня, ожидая моей реакции. А все мои чувства настолько сошли с
ума, что мне хочется смеяться, станцевать буги-вуги, поплакать, сев прямо на пол
аэропорта, и поцеловать его в грозные уста. И все это одновременно.
Торквемада смотрит на меня и ждет все с возрастающим недоумением, а я не могу
связать ни слова по-русски, не говоря уж про остальные языки. Только глупо улыбаюсь,
разводя руками. На мое счастье, я тогда ходила в блондинках, а он, видно, знал все
анекдоты о нас. Просверлив во мне пару дырок на прощанье, он клеит мне на чемодан
бумажку, разрешающую вход в родной самолет, и я ухожу, проклиная одним общим
проклятием таможенников и ролексолюбов.
Дальше история не закончилась, но перелет, знакомство еще с одним приятным
любителем ролексов и общение с любопытнейшими экземплярами центра по переводу
платежей – все это не несет в себе и десятой части той эмоциональной насыщенности,
которую я испытала в израильском аэропорту. Поэтому рассказ свой хочу на этом
закончить и добавить, что она ни разу не вымышленная, более того, кое-кто тут себя в ней узнает.
|
