|
На диване я, как древней грек на травке,
Разбавляю, как Сократ, водой портвейн,
Генри Миллера читаю, Джойса, Кафку,
И снобизм свой, занюханный, лелею.
Денег нет, в стране — бардак, в воде — холера,
На душе — ненужные сомненья.
Лишь портвейн, да музыка Малера
Успокаивают мне пищеваренье.
Вот сосед — прикинулся банкиром,
Пьет «Клико», к валютным ездит дамам.
Правда, Сартра путает с сортиром,
А Ван-Гога пугает с Ван-Даммом.
И ничуть ему от этого не грустно,
Взял цыган, и на извозчике — к актрисам...
Он не сноб, он просто счастлив безыскусно,
Как ребенок, — тихо счастлив, что пописал.
Размышляя об эстетике Матисса,
Погружаюсь в свой экзистенциализм,
Я бы тоже, может, дернул по актрисам,
Да мешают только бедность и снобизм.
Мой снобизм — он как лучик путеводный,
Помогает воспринять судьбу, как должно.
Мол, художник — он обязан быть голодным,
Он худой, но гордый, он — художник!
Вот другой сосед, — тот люмпен неприличный,
Бедный Йорик, жертва пьяного зачатья.
Для него Бодлер с борделем идентичны.
Ну а РЕмбо и РембО — родные братья.
Да пускай шумит, не зря же он напился!
Пусть ругает президента «педерастом».
Лишь бы он в подъезде не мочился.
Да не лез бы к управленью государством!
Нувориши тихо хавают омаров,
Маргиналы хлещут горькую заразу:
«Мы гораздо круче Занзибара!»
Государственный снобизм сродни маразму.
Давеча прочел в одной я книге:
Там сказал кому-то раб перед таверной:
«Мы, — говорит, — оглядываясь, видим только фиги!»
Я вперед смотрю — там тоже фиги... Скверно...
Пушкин умер, на жнивье — туман да иней,
Из деревни слышно рэповую песню,
Над седой усталою страны равниной
Гордо реет непонятный буревестник. (С)
|
